Пыль мая.

Пыль мая стояла в воздухе густая и сладкая. Шестой класс, ведомый своей классной — молодой еще тогда Людмилой Сергеевной — брел к морю. Для Артема, щуплого и незаметного отличника, это был не поход, а процессия. Она шла впереди всех, в джинсовых шортах и цельном купальнике с геометрическим узором, ярко-синем, облегающем ее тело как вторая кожа.

Проблема с туалетом возникла сразу. Людмила, как капитан, организовала процесс: «Девочки, за мной!» — и повела их к полуразрушенному зданию. Вернулись краснолицые, но довольные. Потом пошли мальчики. Артем пошел с ними, сердце колотясь от зарождающейся, смутной идеи.

Когда все мальчишки, пошпиковав и похохатывая, уже направились обратно к пляжу, Артем отделился от группы.
—Вы идите, я... мне по-большому, — сдавленно буркнул он, делая вид, что поправляет шорты.
Его товарищи,уже думавшие о море, лишь закивали: «Давай, только не заблудись!» — и убежали.

Он остался один. Тишина разрушенного корпуса оглушила его. Он зашел внутрь, в сумрак, пахнущий плесенью и пылью, и прислонился к холодной стене в комнате с вывороченной оконной рамой. Отсюда, через эту бетонную глазницу, был виден тот самый угол, где девчонки справляли нужду. Он ждал. Зная, что она не ходила с первой партией. Зная, что она придет.

И его расчет оказался верным.

Вот ее шаги. Уверенные, легкие. Она обошла угол и остановилась в пятнистой тени, всего в десяти метрах от него, считая, что абсолютно одна. Артем затаил дыхание, вжимаясь в стену.

Она огляделась, и ее пальцы потянулись к бретелькам на плечах. Цельный купальник. Чтобы справить малую нужду, его нужно было снять полностью.

Она скинула бретельки. Потом, изящно изогнувшись, стянула синий лайкровый комок вниз, до щиколоток, и ступила из него. И вот она стояла перед ним. Совершенно обнаженная.

Артем перестал дышать.

Ее тело предстало перед ним во всей своей шокирующей, зрелой красоте. Длинные каштановые волосы тяжелым, мокрым от моря каскадом спадали ей на спину, доходя до самой поясницы.

Грудь. Третьего размера. Полная, тяжелая. Именно такой, какой он смутно представлял себе настоящую женскую грудь. Она не была подтянутой, как у девочек из журналов. Она была живой — слегка обвисшей под собственной тяжестью, но от этого лишь более настоящей, более желанной. И на этих белых, как сливки, холмах — огромные, темно-коричневые ареолы, а на них — крупные, набухшие от прохлады или возбуждения соски.

Ее фигура была гимном плодородию. Широкие, сильные бедра. Талия, да, не была осиной, но это лишь подчеркивало пышность ее ягодиц — двух совершенных, округлых половинок.

И ее лоно. Бритое. Идеально гладкое, скульптурное. Для его тринадцатилетнего мозга это было нечто за гранью понимания — такая откровенная, такая сознательная нагота.

Она присела на корточки. Артем, завороженный, наблюдал за этим простейшим физиологическим актом, чувствуя, как по его телу разливается жар. Она сделала свое дело, поднялась и... не стала сразу одеваться.

Она взяла свой купальник и стала его выжимать. Вода стекала на землю, а ее груди покачивались в такт этим неторопливым, хозяйственным движениям. Она была абсолютно естественна, как богиня в своем святилище. Она поворачивалась, позволяя ему видеть себя с разных ракурсов, и он, замирая, ловил каждый миг.

Она замерла. Ее голова повернулась. Ее взгляд, темный и бездонный, устремился прямо в черный прямоугольник окна. Прямо на него. Он был уверен, что она видит его лицо в этой темноты.
И тут его нога, затекшая от неподвижности, дернулась и задела кусок штукатурки.

Ш-шорох... глухой удар.

Звук был негромким, но в звенящей тишине он прозвучал как взрыв.

И тут случилось необъяснимое. Вместо того чтобы испуганно одеваться, она... медленно, с тем же спокойным всеведением, пошла. Прямо к его окну. Она остановилась в двух шагах от проема, повернулась к нему спиной и начала неспешно надевать купальни

И этот процесс стал для Артема пыткой и наслаждением, растянувшимся на вечност

Она наклонилась, чтобы просунуть ногу в пахучую, мокрую ластовицу. Наклон. Он увидел все. Обе дырочки. Ту, что пониже, розовую и упругую, и ту, что выше, темную, смутную щель между великолепных ягодиц. Его сознание кричало: «Вот сейчас вставить..

Подъем. Она выпрямилась, и перед ним предстала идеальная, круглая, загорелая жопа, напрягшаяся от движения. «...она ахуенная..

Вторая нога. Снова наклон. Глубже, демонстративнее. «Стой, стой, так, еще...» — мысленно молил он, и она застыла в этой позе, будто слыша его. Стояла, подставив ему себя, пока он не почувствовал, что сейчас сойдет с ум

Подъем. Снова эти ягодицы, это бесстыдное спокойстви

Она надела лиф, но не застегнула. Взяла купальник и снова начала его выжимать, стоя к нему почти вполоборота, позволяя ему видеть, как тяжелые, не прикрытые тканью груди колышутся в такт ее движениям. Это был уже не бытовой жест. Это был танец. Спектакль, в котором он был единственным, но абсолютно бесправным зрителе

Только закончив, она застегнула купальник на спине, одним точным движением. Без суеты. Без эмоций. И ушла, не оглянувшись, к пляжу, к смеху своего класс

Артем стоял, как парализованный. Шорты были липкими и холодными. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется из груди. Унижение и восторг сплелись в один тугой, болезненный узел в горл

Через несколько минут, собрав остатки воли, он вышел. Подошел к своему другу Генке, который уже загорал на полотенц

«Генка...» — голос Артема сорвался на хриплый шепот. Он был бледен, его трясл
«Чего ты?Обосрался, что ли?» — флегматично поинтересовался Генка

Артем схватил его за плечо, пальцы впились в кож
«Ты не понимаешь...Я видел... Я видел ее...

И он не выдержал. Весь этот шок, весь этот ураган из стыда, похоти и ярости хлынул наружу. Он стал рассказывать, задыхаясь, сбиваясь, в похабных, неумелых, но до жути ярких подробностях. Про то, как она разделась. Про ее грудь. Про ее гладкую, как у куклы, киску. Про то, как она наклонялась и подставлялас

Генка слушал, сначала с недоверием, потом с нарастающим азарто
«Врешь — фыркнул он, но в его глазах загорелся огонек. — Такую училку... она тебе голая покажется? Ага...

«Клянусь!» — выкрикнул Артем, и в его голосе была такая отчаянная правда, что Генка поверил.

И тут Генка ухмыльнулся:
"Ну,раз видел, значит, наша, — сказал он, шлепнув Артема по затылку. — Значит, можно и пошутить с ней. Или... еще чего."

Идея, брошенная Генкой, как спичка в бензин, упала в подготовленное сознание Артема. Он видел не просто наготу. Он видел ее вызов. Ее молчаливое разрешение на самое грязное. И теперь, глядя на нее издалека, на то, как она, уже одетая, смеется с другими учениками, он понял.

Людмила.

Мысль о том, что за мной подглядывали, не вызвала гнева. Нет. Она разожгла внутри меня странный, тлеющий уголек. Уголек азарта. Власти. Я была учительницей, но в тот момент, стоя обнаженной перед темным провалом окна, я чувствовала себя актрисой на сцене, которой наконец-то дали главную роль.

И когда настало время снова вести класс «на дело», я знала — они будут там. Я повела девочек, потом мальчиков. И когда последние вернулись, я пошла сама. Я поняла: они там. Двое. Тот щуплый, с горящими глазами, и его друг, здоровяк Генка. Сердце билось ровно и громко. Это был не страх. Это был сексуальный разгон. Адреналин и предвкушении.

Я зашла за ту же стену. Воздух снова пах мочой, пылью и морем. Я знала, что они где-то тут, притаились, и от этого знания по коже бежали мурашки. Я медленно, растягивая момент, сняла сланцы. Потом повернулась лицом к руинам, к тому месту, где, как я чувствовала, они прятались, и начала стягивать купальник. Но на этот раз это был не быт. Это был спектакль. Я сбросила его и осталась стоять, давая им время рассмотреть. Солнце припекало кожу. Потом я начала двигаться. Я наклонилась глубоко, достав ладонями до земли, зная, какая картина открывается их взгляду — все изгибы, все тайны. Я задержалась так на несколько ударов сердца. Наклон. Я чувствовала их взгляды на своей коже, как физическое прикосновение. Жарко. Остро. Я выпрямилась, откинула мокрые волосы назад, провела руками по бедрам, как будто смахивая невидимую пыль. Потом расставила ноги пошире и снова наклонилась, уже по-другому, демонстрируя себя с новой, еще более откровенной стороны. Мои движения были медленными, томными, полными намерения. Это были не просто движения для одевания. Это были движения стриптизерши, знающей силу каждого мускула. Внутри все пело. Электрический ток желания и власти проходил по всему телу. Я ловила свой образ в воображении — зрелая, уверенная в своей силе женщина, дразнящая двух мальчишек. Это было пьянее любого вина. Я уже собиралась сделать следующий шаг, может, провести рукой между ног, застыть в самой пикантной позе, чтобы этот образ выжегся в их памяти навсегда… Но тут:
— Людмила Сергеевна! Идите скорее! — пронзительный, взволнованный крик одной из девочек разрезал воздух. — Мы бутылку нашли! Там записка.
Резкий тормоз. Словно с размаху ударилась о стеклянную стену. Внутри все оборвалось. Азарт сменился холодной яростью. Сейчас. Сейчас, в самый главный момент. Я замерла на секунду, сжимая кулаки. Потом, движением, полным досады и сметающей все на своем пути энергии, я провела пальцем по всей вульве, получив разряд, и натянула купальник, втиснулась в шорты. Никакой томности, никакого шарма. Только быстрота и раздражение.
Я вышла из-за стены, даже не глядя в сторону их укрытия. Пусть горят. Пусть остаются с незавершенным спектаклем. Это будет их наказание. Я подошла к кучке ребят, которые столпились вокруг старой стеклянной бутылки. Лица у всех были возбужденны.
— Давайте же, читайте! — потребовала я, и мой голос прозвучал резче, чем нужно.
Одна из девочек, краснея от волнения, прочла вслух банальный, до слез наивный текст. Какая-то женщина, ровесница моя, впустую пускала бутылку в море в надежде, что ее «судьба» — некий идеальный мужчина — найдет ее. Имя. Номер телефона.
Я слушала этот вздор, и внутри все закипало. Какая-то дура взывает к судьбе, сидя на берегу, а я… а я только что была на волосок от того, чтобы устроить самый откровенный спектакль в своей жизни для двух подростков. И нас прервали из-за этой ерунды. Я стояла, улыбаясь детям, одобрительно кивая, а внутри меня бушевал шторм из нереализованного желания и горькой иронии. Ее «судьба» плавала в бутылке. А моя… моя пряталась за развалинами, и я сама ее спугнула. Нелепо. Смешно. И до смерти возбуждающе. Потому что игра была только отложена. Я это знала. И они — тоже.